Сепаратистский крест Европы: ход истории или злой умысел? — Владислав Михеев

Политолог, член независимого пула экспертов ИНПОЛИТ Владислав Михеев написал блог о развитии сепаратистких учений и взглядов в Европе. 

Еще в 2014 году я предположил, что Крым и Донбасс — это опережающий тренд, зеркало, в котором Европа может различить свое будущее. Хотя впервые оно постучалось в европейские двери намного раньше…

Если мы посмотрим на карту, то увидим, что «сепаратистские вспышки» в Европе образуют отчетливый крест. На крайних точках: Косово — юг, Донбасс — восток, Каталония — запад, Шотландия — север. Центр в таком случае окажется где-то в районе Балкан — традиционной пороховой бочке Европы.

Подобные силовые линии, «натяжения» объективны, их постоянно порождает история и география. Собственно говоря, порождаемые ими процессы и стратегии и являются содержанием геополитики.

Можно, конечно, предположить, что «оно само» так вышло, а можно выдвинуть конспирологическую версию про «злой умысел». На самом деле правда будет, как всегда, где-то посередине.

Принцип нерушимости границ, озвученный в Хельсинки в 1975 в качестве нормы международного права, худо-бедно работал в биполярном мире.  Отказались от этого принципа, как ни странно, под довольно благовидным предлогом — ликвидировав в 1989 году Берлинскую стену. Хотя уже в наше время, благодаря результатам голосования за АдГ, стало очевидно: граница между западной и восточной Германиями проходит не только по территориям, но и в немецких головах. И там ее стереть намного труднее, чем на карте.
К Украине это относится в не меньшей степени…

Принцип — на то и принцип, что, будучи единожды нарушен (не важно, как и под каким предлогом!), он становиться факультативен, не обязателен для исполнения. После воссоединения Германии, никто о нерушимости границ больше не вспоминал. Ни при распаде СССР и Югославии, ни в Косово, ни в Нагорном Карабахе, ни в Ираке, ни в Сирии, ни в Крыму и на Донбассе. Про страны Африки и говорить нечего.

Вернее, л Хельсинки 1975го иногда вспоминали, но факультативно, давая в угоду геополитическим интересам интерпретации, искажающие до неузнаваемости смысл изначальных положений. В мире года эдак с 1991-го и по сей день действует, все больше набирая обороты, одно право — право сильного.

Кому потерявшая контроль над частью Донбасса и Крымом Украина пытается напоминать о принципе нерушимости границ? Европе с ее Шенгеном? Той Европе, которая уважает такую норму международного права как право народов на самопределение? Той Европе, которая иногда публично, а иногда тихонечко под столом аплодирует косоварам, шотландцам и каталонцам?

Не случайно, вводя санкции против России, Запад предпочитает не сильно углубляться в тему «самоопределившегося» Крыма.

На смену концепции «Европа наций» очевидно приходит «Европа регионов». Символично, что одними из первых эту идею вбросили в мир депутаты парламента Баварии. С тех пор она поступательно претворяется в жизнь.

Союзом национальных государств с рудиментами суверенитета и атавизмами границ, с неповоротливой евробюрократией очень тяжело управлять. Небольшими же регионами, получившими право на самоопределение, управлять намного легче.
Странная, нелогичная и самоубийственная любовь к беженцам, которая обуяла либеральную Европу, кажется таковой лишь на первый взгляд.

Главная причина, по которой мультикультурализм позиционируют как ключевую «европейскую ценность» — диверсификация расовой, национальной, религиозной и половой идентичности. Это сегментирует социум, размягчая мононациональное ядро европейских государств и расширяя возможности для манипуляции.

Таким образом, в Европе сталкиваются сегодня два противоречащих друг другу принципа: принцип нерушимости границ (традиционалистский, неоимперский) и принцип права народа на самоопределение (постмодернистский, либеральный).

Курьез в том, что оба принципа являются нормой международного права.
При этом геополитические игроки не являются последовательными приверженцами этих норм, расставляя приоритеты исключительно в зависимости от своих интересов и геополитической конъюнктуры.
По итогу в зоне «реал политик» мы получаем даже не двойные, а тройные и четверные стандарты.

Сами по себе международный нормы ничего не значат – по факту их нарушают давно и системно все, кто может себе это позволить.
Линии противостояния в реальности проходят совсем по другому принципу – силовому, а не правовому, языковому, религиозному или идеологическому.
Если «гуманитарные» принципы на практике не работают и один отрицает другой, то гордиев узел противоречий, в который завязывается ситуация, можно только разрубить.
В конечном итоге простое и требующее однозначного толкования право силы — вот что становится логическим выходом из ситуации.

Прецедент известен: Вестфальский договор, провозгласивший принцип «чья власть — того и вера». Во что верить определяет тот, кто представляет из себя «центр силы», тот, у кого есть ресурс защитить или навязать свою веру.
Такой «центр силы» за всю историю территорий, которые занимает современная Украина, сложился здесь лишь однажды – в 17-ом веке, при Богдане Хмельницком…
Поскольку исторически мы находимся внутри зоны неопределенности, нам кажется, что существует бесконечное число выходов из ситуации. На самом деле число вариантов конечно и весьма ограничено.

Линии разломов будут проходить качественно также нелинейно, как это было в 17-ом веке. Сегодня «гибридный» тридцатилетний конфликт той эпохи нередко весьма упрощенно представляют как борьбу протестантских княжеств с католической Лигой. Но, внимательно присмотревшись, довольно легко почувствовать внутреннюю связь двух веков, общий «гибридный» нерв конфликтов 17-го и 21-го…

С одним существенным отличием — на наших глазах заканчивается нечто большее, чем почти 1000 летняя феодальная эпоха или 400 летний цикл капитализма. Даже толерантные европейские журналисты, пусть вяло и без энтузиазма, но вынуждены констатировать: 40 000 лет доминирования белой расы на европейском континенте подходят к концу…
В такой ситуации неизбежен выход из тени всех «идолов сознания», о которых писал «гибридный» лорд 17 века Френсис Бэкон (выдающийся философ и по совместительству выдающийся взяточник), открывающий дверь идеям Нового времени.

Одни будут цепляться за осколки Традиции, перелицовывая старые расовые, религиозные и идеологические «скрепы» на новый лад. Другие – проповедовать технологический неопрогрессизм, трансгуманизм и посмодернисткое культурное сознание.
Первопричиной же как всегда будет старая добрая борьба за власть и ресурсы.
Нынешняя Европа застыла в ожидании новых Валенштайнов и Лютеров, нового конфликта наподобие Тридцатилетней войны.

Далеко не факт, что в 21-ом веке информационных технологий и модерируемого протеста она будет такой же долгой и кровавой, как в 17-ом. Но «гибридность» войн, экономических и социально-политических процессов будет типологически сходной.
Типологически – не означает тождества. Возникающая при этом терминологическая неопределенность еще больше запутывает ситуацию. Поскольку содержание устоявшихся терминов (левые, правые, консерваторы, либералы, фашисты и т.п.) не соответствуют новой реальности.

Песочные часы Истории снова перевернулись: традиция и модерн, католический и протестантский проект как бы поменялись местами.
Грубо говоря, сегодня протестовать, требуя «реформации» лево-либерального европейского проекта и ревизии его ценностей будут «правые традиционалисты», долгое время олицетворявшие антилиберальный маргинез .

При этом постмодернистский дискурс либеральной версии глобализма, типологически сходного с эпохой барокко, станет тем, что «протестантам-традиционалистам» придется преодолевать не только политико-идеологически, но и культурно.
В ход пойдет неоготика, Шиллер, Геннон, мистика и философия романтизма и т.п. Геополитические доктрины на этой благодатной почве будут переживать второе рождение. Что мы, собственно, уже наблюдаем в США, в России, да и в Европе
Зеркальный характер двух столетий, замыкающих 400-летний цикл интересен для нас еще и вот чем.

Если в 17-м Хмельниччина и Руина на Украине замыкала 30-летнюю войну, то сейчас Крым и Донбасс стали прологом к большим европейским потрясениям.
Если в 17-ом Украина была отложившейся сепаратистской провинцией на польском Востоке, то сегодня она сама в сущности реализует паттерн Речи Посполитой.
Ни один из двух принципов – жестко унитарный принцип и свободное самоопределение регионов — в «гибридной» реальности нынешней Украины не возможно реализовать полноценно. Но выбор так или иначе будет сделан, с учетом того, что в любом случае общий тренд — не в пользу унитарной модели.

Обратите внимание: на восточном конце Европы от центра отложился православный и патерналистский Донбасс, а на западном ее конце — либеральная Каталония, признанный центр европейскогой толерантности и гомосексуального культа.
Первый отшатнулся от условно проевропейского Киева – к условно традиционалисткой Москве, второй от условно патриархального Мадрида — к условно либеральному Брюсселю.
Не будем углубляться в реалии 17-го века, но вся его неопределенность, гибридность, сепаратизм, условность «идеологических» друзей и врагов — вся его кровавая сложность нашла в итоге разрешение в простом как двери вестфальском принципе – «чья власть, того и вера».
Украине, утратившей субъектность, самой выбирать друзей и врагов больше не приходится. Но, учитывая все вышесказанное, будем реалистами: какой украинский регион условно либеральная «Европа регионов» могла бы воспринимать как типологически свой? Ответ риторический.

В Испании она может взять себе Каталонию, в Британии – Шотландию. Она будет выбирать свой изюм из европейской булочки, дробя большие национальные образования. И выборочно, отдельные анклавы будут подключены к общей кровеносной системе. Примерно также как это отрабатывалось на балканском кейсе после погрома Югославии.
Неоимперские миазмы и амбициозность неофеодальной раздробленности уже ощущаются в европейском воздухе.

Унитарная Украина целиком «Европе регионов» точно не нужна. Тем более, что с либеральными ценностями и основанными на них институтами у украинцев явно не задалось, да очевидно не скоро задастся.
В лучшем случае, самой логикой истории мы обречены на нечто вроде «Соединенных Штатов Украины», на конфедерацию, децентрализацию – терминология здесь не важна, важен принцип.
Если процесс нельзя остановить, его нужно возглавить. Как например, сделала Великобритания со своей «деволюцией сверху». Поэтому шотландский сценарий отличается от каталонского. И уж тем более от донецкого.

Сейчас Европа проходит не первую в своей истории циклическую фазу перераспределения государственного суверенитета. Он диверсифицируется и смешается из центра в регионы. Процесс этот исторически объективен, сложен для анализа и нелинеен.
Украинскому правящему классу неплохо было бы осознать хотя бы это, не навешивая на объективные процессы ярлыки «сепаратизма», и не шарахаясь от слова «федерализм». Украина имеет дело вовсе не с ними, а с законами Истории!
Впрочем, не важно, как будет называться процесс децентрализации, главное, чтобы он был по примеру Великобритании системно реализуем и профессионально управляем.
Сейчас же мы в Украине наблюдаем ползучую децентрализацию на фоне попыток центра добиться сверхконцентрации власти. И это производит на нашу государственность аннигилирующий эффект.

Если мы в самое ближайшее время не слезем с «сепаратистского креста Европы», мы по полной программе реализуем паттерн поздней Речи Посполитой.
В польской национальной мифологии с 18 века, присутствует, кстати, представление о польском народе как народе-Христе, распятом и разорванном германским и российским империализмом. Национальное самосознание католического народа видело в этом специфическое мессианство: умерев, Польша должна вновь стать единой, воссоединить свои земли, воскреснуть как Христос. И тогда небывалый свет истины воссияет Европе, спасение миру придет из воскресшей из Польши.

Мы видим, что в 21 ом веке поляки таки сошли с креста и исподволь воскрешают Речь Посполитую – пока что они воссоединяет с собой украинцев, а не украинские земли. Но это, возможно, только пока.