Владислав Михеев: время мертвых пространств

Судя по тому, что в главные распространители вируса у нас назначили православных священников и монахов, не удивлюсь, если выяснится, что уханьскую летучую мышь рукоположил лично патриарх Кирилл.

У большевиков религия была опиумом для народа, духовной заразой. У декоммунизированных необольшевиков она стала угрозой физической.
Архаическое, пещерное сознание всегда ищет виноватого. В средневековой чуме были виноваты евреи. В холере, свирепствовавшей в более поздние «просвещенные» века, врачи. Сегодня заразу миру несут почти исключительно священники, их глупая вера, дремучие прихожане, причастие и иконы.

В условиях паралича медицинской системы и деградации социального капитала, помноженных на истерию в СМИ, слишком многим выгодно искать источник нестабильности за рамками системы, которая сама же эту нестабильность и порождает.

А ведь еще недавно либеральная прогрессивная общественность (другой прогрессивной общественности у нас, как известно не бывает!) утверждала: «мое тело — мое дело».
Свобода распоряжаться собственным телом и жизнью — базовое право человека. Выступать против абортов, эвтаназии, представителей ЛГБТ-сообществ — это удел тоталитарных ретроградов и мракобесов.

Люди веками боролись за право распоряжаться своим телом, они сами имеют право решать, как жить, когда рожать, вступать в брак с мужчиной или женщиной, бухать или колоться, прыгать с вниз с небоскреба или летать по воздуху.

То же самое касается веры и идеологий. Верить в Макаронного монстра, Христа, Маркса, Бандеру, Сатану или Олега Винника — да, пожалуйста! Это твое личное, частное дело.
В послевоенной Европе прошлого века феноменология рабства, постижение «банальности зла» стало и до сих пор является майнстримом философской мысли.

Европейскую идентичность с ее базовым принципом неприкосновенности частной жизни пока еще, по крайней мере до эпидемии короновируса, никто не отменял.

Она рождена была ужасами нацизма, в основе которых лежит невозможность человека отделить собственную волю от воли тоталитарного большинства, его вождей и идеологии.
Ханна Аренд не случайно настаивала на проведении четкой границы между частной жизнью и публичным пространством. Когда публичная, социальная сфера пожирает частную жизнь, наступает время мертвых тоталитарных пространств, исключающих подлинное бытие.
В свою очередь, Симона Вейль обнаружила что рабство — это двусторонний процесс. Тоталитарные практики порождает патологическая синергия личной и коллективной воли.
Сегодня нацизм и большевизм формально осуждаются. Однако это не значит, что тоталитарные практики не возрождаются сегодня под новыми масками «заботы об общем благе».

Не имеет принципиального значение, что именно через публичную сферу навязывается в качестве биологической угрозы. Евреи и коммунисты угрожали жизненному пространству германской нации. Империалисты и классовые враги физически угрожали пролетариям всех стран.

Интересно, что друг друга тоталитарные режимы интерпретировали через «эпидемиологические» метафоры: «коричневая чума», «красная зараза».
Религиозная традиция, какие бы искажения не порождала в ней квазирелигиозность тоталитарных практик, в целом всегда находится на стороне «подлинного бытия». Кстати, как и подлинная философия. Это наглядно иллюстрирует история отношений той же Арендт и Хайдеггера.

В частной жизни и философской практике, в целом разделявший идеологические установки нацизма, Мартин Хайдеггер не мог приказать своему сердцу разлюбить еврейку, а своему разуму перестать быть интеллектуально честным.

Давайте и мы попробуем быть интеллектуально честными. Депопуляция угрожает существованию Украины как государства и украинцев как народа. В публичном пространстве мы очень обеспокоены демографической катастрофой, старением населения, сужением налоговой базы… Это на словах. А на деле?

В 2018 году в Украине официально было сделано 46 552 аборта. То есть, ежегодно украинцы своими руками убивают население небольшого города.

Инфаркты, СПИД, рак, туберкулез, война и нищета уничтожают еще несколько таких городов.
Когда церковь, находясь на стороне бытия, ставит под сомнение право человека на грех — право на убийство и самоубийство в любых его проявлениях -, это считается вторжением в частную жизнь. Никто не может нам указывать, как когда и кому верить, как разрушать наши тела, судьбы, врать, воровать, подвергать смертельному риску себя, других и государство в целом. Это все — наше личное дело!

А вот верующим мы можем запретить их вполне частное дело — ходить в храм и исполнять свои обряды. Потому что внезапно это оказывается не их личным делом. Это уже касается коллективной безопасности, потому что от короновируса в Украине скончалось аж 127 человек!

В январе этого года украинцев стало на 250,8 тысяч человек меньше, чем в январе предыдущего.

По рождаемости страна занимает 190-е место в мире. По смертности — 6-е.
В 1941-ом году, накануне Второй мировой, население Украины составляло чуть менее 41 млн человек. За мирное тридцатилетие мы упали ниже довоенного уровня.
Однако все это почему-то не воспринимается как угроза коллективной безопасности. Хотя по своим последствиям, сравнимым с Холокостом и Голодомором, модель украинской «демократии» оказалась вполне тоталитарной.

Да, ГУЛАГ, печи Освенцима, геббельсы и ждановы выглядят теперь по-другому… Но методологически ничего не изменилось: под предлогом заботы об общем благе людям запрещено самим контролировать и устанавливать границы между публичным и частным пространством.

Раньше у человека забирали жизнь или собственность, отчуждали результаты его труда… Сегодня в политической, экономической, социальной, гуманитарной, религиозной и других сферах власть продолжает использовать тоталитарные практики, лишая человека права на аутентичность, подлинность бытия.

Вы можете верить или не верить в Бога, можете сами ходить в храм или не ходить, можете запрещать это делать окружающим… Но важны не ваши действия и намерения, а совсем другое — опустошение бытия, отчуждение его от органически присущего ему смысла и полноты.

«Ужасное ничто без мысли» у Ханны Арендт — это отнюдь не апофатическое Ничто богословов и философов. Это пустое тоталитарное пространство, лишенное подлинных жизненных смыслов, которое заполняются публичными пародиями на них и симулякрами «общего блага».
«Банальность зла», на которой настаивала Арендт, почти невидима. Она скрывается глубоко — в порах социализации и публичности.В добросовестном выполнении обычными людьми предписаний и обязательств с целью соблюдения установленного порядка, кажущегося им справедливым и разумным. Как пример — запрет на участие прихожан в церковных службах и некоторые другие правила жизни на карантине. Хотя радиус поражения общества «банальностью зла», безусловно, намного больше.

За мертвыми пространствами, лишенными смысла, приходит время мертвых пространств без человека. За годы независимости на территории Украины перестали существовать 500 населенных пунктов. И процесс нарастает. К 2050 году по прогнозам демографов украинцев останется всего 25-26 миллионов. Глядя на обезлюдевшие пасхальные службы, как не вспомнить евангельское: «Се, оставляется вам дом ваш пуст…»